Комедия «Горе от ума» держится каким-то особ-няком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от дру-гих произведений слова.
И.А. Гончаров.

Оценивая комедию Грибоедова «Горе от ума», Белинский писал, что она положила «прочное основание новой русской поэзии, новой русской ли-тературе… Она, как произведение сильного таланта, глубокого и самостоя-тельного ума, была первою русскою комедиею, в которой нет ничего подра-жательного, нет ложных мотивов и неестественных красок, но в которой и целое, и подробности, и сюжет, и характеры, и страсти, и действия, и мнения, и язык – все насквозь проникнуто глубокою истиною русской действитель-ности».
Продолжая мысль Белинского, можно сказать, что любая часть коме-дии, даже если ее каким-то образом обособить, вывести за рамки произведе-ния, будет сама по себе «энциклопедией русской жизни» в миниатюре.
Второе явление из второго действия, сменяющее предыдущие события, вводит нас в суть нарождающегося конфликта между Фамусовым и Чацким, представителями «века минувшего» и «века нынешнего».
С самого начала действия, которое развивается в неторопливом ритме, конфликт уже предвосхищается, образно говоря, он «висит в воздухе», как надвигающаяся гроза.
Фамусов уже изначально раздражен:
Тьфу, господи прости! Пять тысяч раз
Твердит одно и то же!
Чацкий моментально улавливает это настроение и, услышав слово «по-служи», дает ему нужное толкование – «прислуживаться».
Этого было достаточно, чтобы Фамусов разразился пространным мо-нологом по поводу того, что он думает о молодом поколении. Да, в лице Чацкого он видит «гордецов», «умников», готовых разрушить устоявшийся, удобный мирок «отцов».
Поняв, что Чацкий готов свататься, Фамусов выдвигает одно условие: «служить», как служили старшие, и приводит множество примеров для под-ражания. В этом монологе – вся сущность представителя «века минувшего». Его идеалы сводятся к прославлению всего старого, устоявшегося: образец человека для Фамусова тот, кто сделал выгодную карьеру, неважно какими средствами. Раболепие и подлость для него тоже хороший путь, если он при-водит к желаемому результату. Вот, к примеру, покойник дядя, Максим Пет-рович:
Сурьёзный взгляд, надменный нрав.
Когда же надо подслужиться,
И он сгибался вперегиб…
Монолог Фамусова так наступателен, что Чацкий не может не оборо-няться.
Смысл его поведения не в том, что «он вольность хочет проповедо-вать». В присутствии Фамусова Чацкий признается: «Длить ссоры не мое же-ланье». Любя Софью, Чацкий вынужден вступить в общение с Фамусовым. Разговаривая с ним, он не может не отстаивать своей позиции, не отталки-ваться от той морали, которую ему навязывают. Так появляется монолог Чацкого. Это не упражнение в красноречии, не попытка «просветить» Фаму-сова, это вынужденная и страстная защита тех начал жизни, которые ему до-роги и от которых он отказаться не может. Конечно, Чацкий молод, горяч и увлекается тем, о чем говорит. Возможно, в чем-то он еще наивен, считает «век минувший» отошедшим. Чацкий полагает, что «век нынешний» уже сделал свои завоевания.
Хоть есть охотники поподличать везде,
Да нынче смех страшит и держит стыд в узде.
Чацкий вовсе пока не собирается «бросать вызов», в его монологе фак-тически нет крамолы, и даже Максима Петровича, чтобы не раздражать Фа-мусова, он не трогает («Я не об дядюшке об вашем говорю»). Он вовсе не ри-сует идиллические картины «века нынешнего» по контрасту с умилением Фамусова «веком минувшим». И этот век тоже далек от идеала, но все же время необратимо идет вперед. Чацкий пока не обличает, просто он соглаша-ется. Почему же так бурно реагирует на его речь Фамусов, прерывая ее в конце почти на каждом слове?
Монолог Чацкого надолго вывел Фамусова из равновесия. Тут же сде-лан вывод:
Ах! боже мой! он карбонари!
…Опасный человек!
Итак, можно сказать, что 2-е явление из 2-го действия построено на контрасте: контрасте героев, их монологов. Это не единственный художест-венный прием Грибоедова. Возьмем, к примеру, монолог Фамусова. Особый «размах» его повествованию придают гиперболы: («сто человек к услугам», «весь в орденах», «…все важны! в сорок пуд»). Идиллическую окраску мо-нологу придают воспоминания о приметах и обычаях, ушедших в прошлое и оставшихся в нескольких архаизмах: «езда цугом, тупей, куртаг». Различие во взглядах, культуре, морали Чацкого и Фамусова ярко проявляется в речи этих героев. Чацкий – человек образованный, речь его литературна, логична, богата интонациями, образна, в ней отражается глубина его чувств и мыслей. Вот тому примеры: «Свежо предание, а верится с трудом», «Прямой был век покорности и страха…», «Да нынче смех страшит и держит стыд в узде…»
Речь Фамусова выдает в нем человека не очень образованного («под-служиться», «вперегиб», «чуть затылка не пришиб»), неглупого, хитрого, властного барина («учились бы, на старших глядя»), привыкшего считать се-бя непогрешимым. В комедии «Горе от ума» Грибоедов показал себя масте-ром афоризмов. Во 2-м действии их достаточно: «Служить бы рад, прислу-живаться тошно», «Свежо предание, а верится с трудом», «Упал он больно, встал здорово».
Что же касается синтаксического построения монологов, то нужно от-метить обилие в них восклицательных и вопросительных предложений. Вот Фамусов:
Вот то-то, все вы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?
Все выдает в нем необыкновенное волненье и возмущение.
Не менее эмоционален, хотя более рассудителен Чацкий:
Стучали об пол не жалея!
…Теперь, чтобы смешить народ,
отважно жертвовать затылком?
Сопоставив синтаксическое строение монологов Фамусова и Чацкого, можно придти к выводу, что в речи Чацкого синтаксис более сложный, пре-валируют сложные предложения как с союзной, так и бессоюзной связью. И это не случайно. Логичность, вескость доказательств и аргументов Чацкого не идет ни в какое сравнение с напыщенными нападками Фамусова.
Итак, в конце 2-го явления 2-й главы герои расходятся. Чацкий так и говорит:
Длить споры не мое желанье.
Да, спор прекращен. Но Грибоедов так мастерски показал начало кон-фликта между представителями «старого» и «нового», что, даже не читая да-лее комедию, можно догадаться, что он разовьется и достигнет своего логи-ческого конца.