"Облако в штанах" - это вершина дореволюционного творчества Владимира Маяковского.
Поэма вышла отдельным изданием в 1915г. Ее первоначальное название - «Тринадцатый апостол». Толчком к написанию была
любовь Маяковского к девушке, с которой он встретился в Одессе. Развитая, не чуждая новых общественных и художественных
веяний, она, тем не менее, была напугана темпераментом молодого Маяковского, тем «пожаром сердца», о котором он написал
в своей поэме. Однако содержание поэмы переросло историю непонятой любви. В «Облаке в штанах» соединились все основные
темы раннего Маяковского. Любовная линия заставила их звучать по-другому-резче, сильнее, надрывнее...
«Облако в штанах» не просто писалась, но «вышагивалась» Маяковским во время пребывания в Финляндии, где он, не имея
денег, попеременно обедал у знакомых, назвав это «семипольной системой»: «Установил семь обедающих знакомств. В
воскресенье "ем" Чуковского, Понедельник - Евреинова и т. д.» «Вечера шатаюсь пляжем. Пишу "Облако"...» («Я сам».)
В поэме отразилась главная мировоззренческая тема раннего Маяковского - его богоборчество. Это роднит его с М. Горьким,
с которым он встречается в это время в Муста-мяки: «Читал ему части "Облака". Расчувствовавшийся Горький обплакал мне
весь жилет. Расстроил стихами. Я чуть загордился. Скоро выяснилось, что Горький рыдает на каждом поэтическом жилете.
Все же храню. Могу кому-нибудь уступить для провинциального музея».
Ерничество Маяковского, однако, не снимает вопроса о близости бунтарства раннего Горького и богоборчества Маяковского.
В глазах обоих мир создан Богом не таким, каким его нужно было создать:
Я думал - ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик...
Эй, вы! Небо!
Снимите шляпу! Я иду!
Горький мог вполне искренно расплакаться над этими строками. Это и его сокровенная идея: протест Человека против
несовершенства Божьего мира. Только горьковский Человек либо абстрактен (собирательный образ всего человечества,
выраженный в словах Сатина в «На дне»: «Это не ты, не я, не они... нет! - это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет... в
одном!»), либо его сущность отражают различные горьковские персонажи, но не сама личность писателя. Маяковский сам
вступает в поединок с Богом. Через интимный сюжет (любовь к Марии) он устраняет последний зазор между поэтом и
лирическим героем. Непонятая любовь - только следствие общего неприятия Поэта миром.
Образ Марии приобретает евангельский смысл. Евангельская Мария и ее сестра Марфа встретили и приютили Иисуса. Грешница
Мария Магдалина стала Его последовательницей. Наконец, дева Мария была родительницей Иисуса по велению Бога. Все эти
образы так или иначе задействованы в поэме Маяковского, но «вывернуты» по-своему. Поэт - новый Иисус, несущий миру свою
истину. Это истина не божественная, но земная. И ее отрицательная часть - страшна и неприятна людям. Мир обветшал, мир
распадается. В нем нарушены все человеческие отношения, царит полное взаимонепонимание. Это грозит неизбежной
катастрофой. Но люди не желают в это поверить и прячутся в уютные социальные ниши:
Вашу мысль,
мечтающую на размягченном мозгу,
как выжиревший лакей на замасленной кушетке,
буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;
досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.
У меня в душе ни одного седого волоса, и старческой нежности нет в ней! Мир огрбмив мощью голоса, Иду - красивый,
двадцатидвухлетний...
Поэт недаром подчеркивает свой возраст (моложе Иисуса, когда тот стал Учителем) и пишет об отсутствии в своей душе
«седого волоса». Ему важно доказать, что он представитель молодого мира, который идет на смену старому, ветхому - миру
Бога-отца. Однако визит нового мессии ничем не оправдан свыше. Он весь целиком - из этого мира. И оттого его образ
постоянно колеблется, раздваивается:
В дряхлую спину хохочут и ржут канделябры.
Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется! Поэт-мессия сам не выдерживает собственной миссии, стремится спрятаться под теплое крыло,
впадает в «старческую нежность»:
Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце - холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское...
Но старый мир отторгает Поэта. Он слишком велик для этого мира, к которому принадлежит и Мария. Трагедия в том, что
некуда деться. Вся поэма напоминает корчи, хрипы мятущегося существа, замечательно переданные ритмом и звукописью:
Улица муку молча перла. Крик торчком стоял из глотки. Топорщились, застрявшие поперек горла, пухлые taxi и костлявые
пролетки. Грудь испешеходили. Чахотки площе.
Город дорогу мраком запер.
И когда -
все-таки! -
выхаркнула давку на площадь,
спихнув наступившую на горло паперть,
думалось:
в хорах архангелова хорала бог, ограбленный, идет карать!
Нескончаемый парад шипящих, свистящих, рыкающих и каркающих звуков... Поэт как бы сливается со своим голосом, и вся
поэма написана не столько смыслом, сколько звуком.
Не найдя выхода, он начинает кощунствовать:
А в рае опять поселим Евочек:
прикажи,- сегодня ночью ж
со всех бульваров красивейших девочек
я натащу тебе.
Хочешь? Не хочешь?
Но как раз в этих местах поэма «пробуксовывает». Бунт превращается в брань, тем более беспомощную, что Бог не дает
ответа:
Глухо.
Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.
Парадоксально, но именно Маяковский талантливей многих отразил кризис богоборческой идеи, которая разбивается через
собственное противоречие. Если мир, созданный Богом, несовершенен, а ты часть этого мира, то бунт против мира
оказывается бунтом против самого себя. Если «Бог умер», всякий бунт бессмыслен. Мир становится «глухим». Некому слышать
Поэта.