ГРАЖДАНСКИЙ ПОДВИГ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО.


После крестьянской реформы 1861 года, когда в российских деревнях начались волнения, вызванные грабительским характером реформы, получила хождение прокламация “К барским крестьянам”. Ее авторство власти решили приписать Чернышевскому. Однако не так-то просто было расправиться со знаменитым литературным критиком, статьи которого пропускались царской цензурой и широко печатались в “Современнике” и “Отечественных записках”. Всем было известно о его революционных симпатиях, о близости с Герценом и другими крупными революционерами, однако эта сторона деятельности Чернышевского была тщательно закон­спирирована. На виду была лишь его литературная деятельность. С поразительной и дерзновенной ловкостью Чернышевский умел вы­сказываться в своих статьях “между строк”. Когда в печатавшихся в “Современнике” статьях о Гарибальди и в комментариях к ита­льянским событиям он со странным упорством чуть ли не в каждой фразе повторял: “в Италии”, “я говорю об Италии”, даже самый бестолковый читатель в конце концов начинал понимать, что речь шла о России и о текущих политических событиях. Тем не менее формально придраться было не к чему.

7 июля 1862 года власти, опасавшиеся открытого восстания, арестовали Чернышевского и бросили его в Петропавловскую кре­пость. Формальным поводом послужило письмо Герцена, в котором говорилось о том, что он вместе с Чернышевским собирается печа­тать “Колокол” за границей, поскольку в России журнал был за­прещен. Но этого было мало, необходимо было предъявить Чернышевскому более веское обвинение. Но в чем? И власти пошли на прямой подлог. Отставной уланский корнет В. К. Костомаров, раз­жалованный в рядовые за тайное печатание “возмутительных изда­ний”, человек с психическими отклонениями и бездарный поэт-гра
­фоман, чтобы избежать наказания, согласился сотрудничать с III отделением. Подделав почерк Чернышевского, Костомаров написал записку, будто бы от Чернышевского, с просьбой изменить одно слово в прокламации. Кроме того, Костомаров сфабриковал еще письмо, в котором якобы содержались неопровержимые доказа­тельства прямого участия Чернышевского в революционной дея­тельности. На основании этих фальшивых улик в начале 1864 года сенат вынес Чернышевскому приговор - 14 лет каторги и вечное поселение в Сибири. Александр II утвердил приговор, сократив срок пребывания на каторге на 7 лет, однако фактически Черны­шевский провел в заключении более 18 лет.

При аресте Чернышевского были конфискованы все его записи, в том числе дневник. Самые “опасные” заметки были зашифрованы (довольно примитивным способом), однако в целом дневниковые за­писи носили довольно беспорядочный характер, к тому же их язык и стиль производил довольно сумбурное впечатление. Когда Черны­шевскому, который решительно отверг фальшивку Костомарова, стали предъявлять обвинения уже на основании дневниковых запи­сей, он придумал смелый и интересный ход: он решил выдать днев­ник за черновик литературного произведения, а все свои рассужде­ния - за вымысел беллетриста. Более того, существует мнение (яростно
оспаривавшееся официальным советским литературоведе­нием), что Чернышевский стал писать “Что делать?” лишь для того, чтобы оправдать содержание своего “крамольного” дневника, который он таким образом превращал в черновик романа. Едва ли причина его написания только в этом, однако эта версия проливает свет на загадку романа, явно плохо продуманного и написанного в спешке. Действительно, тон повествования то становится небреж­ным и развязным, то оно приобретает надуманные, фантастические черты.

В советском
литературоведении было принято утверждать, что царская цензура просто-напросто “проглядела” революционный ха­рактер произведения и поэтому допустила его к печати. Но есть и иная точка зрения: цензоры прекрасно видели, что все в этом якобы “любовном” романе шито белыми нитками, однако, прини­мая во внимание полное отсутствие каких-либо художественных достоинств рукописи (об этом на первых страницах заявляет и сам автор), они надеялись, что прославленный публицист и революцио­нер скомпрометирует себя в глазах просвещенной общественности столь бездарной поделкой. Но вышло все наоборот! И дело тут не в литературных дарованиях автора, но в том, что он своей книгой сумел задеть за живое не одно поколение молодых людей, которые смеялись над рассуждениями о Прекрасном и самой безупречной форме предпочитали “полезное” содержание. Они презирали “бес­полезное” искусство, зато преклонялись перед точными науками и естествознанием, они отшатывались от религии, но с религиозным пылом отстаивали веру в человека, точнее, в “новых людей”, то есть - в себя самих. Сын священника и поклонник Фейербаха, Чернышевский, этот мученик за веру в светлое будущее человечест­ва, открыл дорогу тем, кто подменил религию Богочеловека рели­гией человекобога...

Так случилось, что предсмертный
бред Чернышевского записал секретарь. Его последние слова удивительным образом переклика­ются с фразой, сказанной несколько десятилетий спустя Зигмундом

Фрейдом по поводу своей научной деятельности: “В этой книге Бога нет”. Чернышевский в своих предсмертных грезах упоминал о каком-то сочинении (кто знает, быть может, о своем романе?):

“Странное дело: в этой книге ни разу не упоминается о Боге”.