Теория:

(\(1\)) Книги продолжали открывать предо мною новое; особенно много давали мне два иллюстрированных журнала: «Всемирная иллюстрация» и «Живописное обозрение». (\(2\)) Их картинки, изображавшие города, людей и события иностранной жизни, всё более и более расширяли предо мною мир, и я чувствовал, как он растёт, огромный, интересный, наполненный великими деяниями.
(\(3\)) Храмы и дворцы, не похожие на наши церкви и дома, иначе одетые люди, иначе украшенная человеком земля, чудесные машины, изумительные изделия — всё это внушало мне чувство какой-то непонятной бодрости и вызывало желание тоже что-то сделать, построить.
(\(4\)) Всё было различно, непохоже, но однако я смутно сознавал, что всё насыщено одной и той же силой — творческой силою человека. (\(5\)) И моё чувство внимания к людям, уважение к ним росло.
(\(6\)) Я был совершенно потрясён, когда увидел в каком-то журнале портрет знаменитого учёного Фарадея, прочитал непонятную мне статью о нём и узнал из неё, что Фарадей — был простым рабочим. (\(7\)) Это крепко ударило меня в мозг, показалось мне сказкой.
(\(8\)) «Как же это? — недоверчиво думал я. — Значит — который-нибудь из землекопов тоже может сделаться учёным? (\(9\)) И я — могу?»
(\(10\)) Не верилось. (\(11\)) Я стал доискиваться — нет ли ещё каких-нибудь знаменитых людей, которые были бы сначала рабочими? (\(12\)) В журналах никого не нашёл; знакомый гимназист сказал мне, что очень многие известные люди были сначала рабочими, и назвал мне несколько имён, между прочим — Стефенсона, но я не поверил гимназисту.
(\(13\)) Чем больше я читал, тем более книги роднили меня с миром, тем ярче, значительнее становилась для меня жизнь. (\(14\)) Я видел, что есть люди, которые живут хуже, труднее меня, и это меня несколько утешало, не примиряя с оскорбительной действительностью; я видел также, что есть люди, умеющие жить интересно и празднично, как не умеет жить никто вокруг меня. (\(15\)) И почти в каждой книге тихим звоном звучало что-то тревожное, увлекающее к неведомому, задевавшее за сердце. (\(16\)) Все люди так или иначе страдали, все были недовольны жизнью, искали чего-то лучшего, и все они становились более близкими, понятными. (\(17\)) Книги окутывали всю землю, весь мир печалью о лучшем, и каждая из них была как бы душой, запечатлённой на бумаге знаками и словами, которые оживали, как только мои глаза, мой разум соприкасались с ними.
(\(18\)) Нередко я плакал, читая, — так хорошо рассказывалось о людях, так милы и близки становились они.
(\(19\)) И, мальчишка, задёрганный дурацкой работой, обижаемый дурацкой руганью, я давал сам себе торжественные обещания помочь людям, честно послужить им, когда вырасту.
(\(20\)) Точно какие-то дивные птицы сказок, книги пели о том, как многообразна и богата жизнь, как дерзок человек в своём стремлении к добру и красоте. (\(21\)) И чем дальше, тем более здоровым и бодрым духом наполнялось сердце. (\(22\)) Я стал спокойнее, увереннее в себе, более толково работал и обращал всё меньше внимания на бесчисленные обиды жизни.
(\(23\)) Каждая книга была маленькой ступенью, поднимаясь на которую, я восходил от животного к человеку, к представлению о лучшей жизни и жажде этой жизни. (\(24\)) А перегруженный прочитанным, чувствуя себя сосудом, до краёв полным оживляющей влаги, я шёл к денщикам, к землекопам и рассказывал им, изображал перед ними в лицах разные истории.
(\(25\)) Это их забавляло.
(\(26\)) — Ну, шельма, — говорили они. — Настоящий комедиант! (\(27\)) Тебе в балаган, на ярманку надо!
(\(28\)) Конечно, я ждал не этого, а чего-то другого, но — был доволен и этим.
(\(29\)) Однако мне удавалось иногда, — не часто, разумеется, — заставить владимирских мужиков слушать меня с напряжённым вниманием, а не раз доводить некоторых до восторга и даже до слёз — эти эффекты ещё более убеждали меня в живой возбудительной силе книги.
(По М. Горькому*)
 
* Максим Горький (Алексей Максимович Пешков) (\(1868\)–\(1936\)) — известный русский советский писатель, классик отечественной литературы.