Теория:

(\(1\)) Вспоминаю себя, мне тринадцать лет. (\(2\)) Мы живём в леспромхозовском посёлке, я только что вернулся на летние каникулы из школы, которая находится в райцентре, в пятидесяти километрах от дома. (\(3\)) Живём без отца, нас у матери трое, я самый старший.

(\(4\)) С вечера мать начинает тяжело вздыхать: завтра и послезавтра, в пятницу и субботу, общественная баня, мать — банщица. (\(5\)) Ей надо натаскать с речки подле Ангары по крутому красному яру сотни вёдер воды, чтобы заполнить два огромных чана. (\(6\)) Руки у матери вытянуты, болят, болит и спина, а на коромысле воду по крутяку не поднять, коромысло не годится.

(\(7\)) Я уже решил, слушая мать, что утром помогу ей, хоть она и не просит, считая, что после школы надо дать мальчишке отдохнуть. (\(8\)) Но что такое «помогу»? (\(9\)) Это значит, что я с вёдрами и она с вёдрами, на узкой каменистой тропке не разойтись, и мать то и дело будет заставлять меня отдыхать. (\(10\)) Уставая сама, она считает, что я, мальчишка, устаю ещё больше, что детские мои силёнки надрывать нельзя.

(\(11\)) Поэтому я решаю поступить по-другому. (\(12\)) Светает летом рано, по первому же свету можно подняться и до того, как уберётся по дому мать, перетаскать хоть пол-Ангары. (\(13\)) Но для этого надо подняться так, чтобы не разбудить мать. (\(14\)) И я выдумываю, что мне в избе душно, я буду спать в сенях.

(\(15\)) Утром вскакиваю часа в четыре. (\(16\)) Ещё сумерки, прохладные, знобкие, но с чистым небом, обещающим красный день. (\(17\)) Бегу, согреваясь, к бане, отмыкаю её и заглядываю в чан — в тот, который на топке. (\(18\)) Дна не видать, это преисподняя, туда провалится с потрохами всё что угодно. (\(19\)) Но делать нечего, я берусь за вёдра и скатываюсь к речке. (\(20\)) Она шумит, прыгает по камням, над Ангарой рядом стоит парок. (\(21\)) Плещу себе из речки в лицо, на мгновение замираю. (\(22\)) Всё, теперь вперёд.

(\(23\)) Часов у меня нет, я знаю только, что надо торопиться. (\(24\)) Подъём занимает минуту-полторы, но взбегать приходится с задержанным дыханием. (\(25\)) Чуть расслабишься, чтобы перевести дух, — сдвинуться потом трудно. (\(26\)) И я ещё от воды разбегаюсь с поднятыми на руках вёдрами, чтобы не задевать о камни, и всё равно задеваю, всё равно плещу на себя. (\(27\)) Остатки приношу в чан, и они булькают где-то так глубоко, что едва слышны. (\(28\)) Потом снова вниз. (\(29\)) Вверх и вниз, вверх и вниз, десятки и десятки раз. (\(30\)) Запалившись, припадаю к речке, жадно пью; от пота и наплесков я мокр с головы до ног, но обсыхать некогда.

(\(31\)) И я успеваю. (\(32\)) Но, возвращаясь домой, я знаю, что такое усталость. (\(33\)) Меня качает. (\(34\)) В избе у нас ещё тихо, я осторожно приоткрываю дверь в сенцы, отметив, что мать не выходила, сбрасываю мокрую одежду в угол и залезаю под одеяло. (\(35\)) Всё равно матери разогревать топку, всё равно ей идти. (\(36\)) Вот удивится-то! (\(37\)) Так и подогнутся под нею ноги! (\(38\)) Я моментально засыпаю.

(\(39\)) Просыпаюсь от плача. (\(40\)) Дверь из избы в сенцы приоткрыта, и я слышу, как топчутся вокруг матери сестрёнка с братишкой, как она сквозь слёзы что-то отвечает им. (\(41\)) И плачет, и плачет. (\(42\)) И чувствую, как у самого у меня проступают слёзы, как сладким страданием забивает горло. (\(43\)) Так хорошо!..

...(\(44\)) Мы жили в непролазной нужде, видели, каково приходится нашим матерям накормить-обшить нас, и взять на себя доступную нам, ребятишкам, долю их трудов было для нас так же естественно, как съесть кусок хлеба. (\(45\)) Подталкивать к помощи нас не приходилось. (\(46\)) У матери радостей было в те суровые годы ещё меньше, чем у нас, всякая радость от нас и шла, и мы своим услужением старались её доставить. (\(47\)) Мы рано становились взрослыми, и, с точки зрения иных теоретиков воспитания, детства у нас не было.

(\(48\)) В самом деле: где ему быть? (\(49\)) С семи годочков верхом на лошади возишь копны в сенокосную страду, с десяти кормишь ушицей всю семью, с двенадцати боронишь колхозные поля, с четырнадцати пашешь, как взрослый мужик... (\(50\)) Не бывали мы в пионерских лагерях, не слыхали об «Артеке», костры жгли в лесу да у Ангары больше за делом; за ягодой, за грибами шли с вёдрами, чтобы принести домой, на острова плавали, чтобы нарвать дикий лук и чеснок... (\(51\)) С малых лет в работе, в пособи, как говорилось о ребятишках, но почему же тогда с такой радостью, с такой полнотой и теплотой, с таким чувством необъятности выпавшего нам счастья вспоминаются те годы? (\(52\)) Детство есть детство, это верно. (\(53\)) Оно, открывая мир, удивляется и радуется любой малости. (\(54\)) Но и при этом никогда не соглашусь я, что мы были чем-то обделены (кроме, быть может, книг, которые узнавали позже), напротив, считаю, что повезло нам с выпавшими на детство трудными годами, ибо тогда не было времени на воспитание, а шли мы вместе со взрослыми ото дня к дню и шли, естественно, научаясь любви, состраданию, трудам и правилам, которые вкладываются в нравственность... (\(55\)) А уж как мы верили, что наступит лучшая жизнь! (\(56\)) И она наступила.
(По В. Распутину*)
 
*Валентин Григорьевич Распутин (\(1937\)–\(2015\)) — русский писатель и публицист, общественный деятель, один из наиболее значительных представителей «деревенской прозы».
Источники:
В. Г. Распутин. Красный день. // Очаг. 1995. № 6.